ся в своих словах.
   Он начал грести, сильно подаваясь корпусом вперед. Старая, знакомая
  боль в пояснице и между лопатками дала о себе знать. Берег отдалялся.
  Фигурка Питера уменьшилась, и он волшебным образом превращался в
  восьмилетнего, шестилетнего, четырехлетнего ребенка, стоящего на берегу.
  Он заслонял глаза от солнца совсем крохотной, младенческой рукой.
   Хэл мельком взглянул на берег, но не стал рассматривать его
  внимательно. Прошло почти пятнадцать лет, и если бы он стал всматриваться,
  он скорее заметил бы различия, а не сходства и был бы сбит с толку. Солнце
  жгло ему шею, и он стал покрываться потом. Он посмотрел на рюкзак, и на
  мгновение выбился из ритма греби. Ему показалось... ему показалось, что
  рюкзак шевелится. Он начал грести быстрее.
   Подул ветер, высушил пот и охладил шею. Лодка приподнялась, и ее нос,
  опустившись, выбросил в обе стороны два фонтана брызг. Не стал ли ветер
  сильнее, в течение последней минуты или около того? И не кричит ли там
  Питер? Да. Но Хэл ничего не мог расслышать за шумом ветра. Это не имеет
  значения. Избавиться от обезьяны еще на тридцать лет - или, может быть...
   (прошу тебя, Господи, навсегда)
   навсегда - вот что имело значение.
   Лодка поднялась и опустилась. Он посмотрел налево и увидел небольшие
  барашки. Он посмотрел в сторону берега и увидел Охотничий мыс и
  разрушенную развалину, которая, должно быть, во