ительных лучей.
   Когда тень от облака накрыла лодку, обезьяньи тарелки, едва
  приглушенные рюкзаком, начали звенеть. Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь, это ты,
  Хэл, наконец-то это ты, ты сейчас прямо над самой глубокой частью озера и
  настал твой черед, твой черед, твой черед...
   Все части берегового пейзажа соединились в знакомый образ. Гниющие
  останки студебеккера Амоса Каллигана лежали где-то внизу, в этом месте
  водились большие рыбины, это было то самое место.
   Быстрым движением Хэл защелкнул весла запорами, наклонился вперед, не
  обращая внимания на ужасную качку, и схватил рюкзак. Тарелки выстукивали
  свою дикую, языческую музыку. Бока рюкзака словно подчинялись ритму
  дьявольского дыхания.
   - Здесь, эй, ты! - закричал Хэл. - Прямо здесь!
   Он выбросил рюкзак за борт.
   Рюкзак быстро пошел ко дну. Мгновение Хэл мог видеть, как он
  опускается вниз, и в течение бесконечной секунды он все еще слышал звон
  тарелок. И в течение этой секунды ему показалось, что черные воды
  просветлели, и он увидел дно ужасной бездны. Там был студебеккер Амоса
  Каллигана, и за его осклизлым рулем сидела мать Хэла - оскалившийся
  скелет, из пустой глазницы которого выглядывал озерный окунь. Дядя Уилл и
  тетя Ида небрежно развалились рядом с ней, и седые волосы тети Иды
  медленно поднимались, по мере того, как рюкзак опускался вниз,
  переворачиваясь и время от времени