один самолет пролетел над островом. Слишком высоко, чтобы от него
  мог быть какой-то толк. Все, что я мог видеть, это оставляемый им след. И
  тем не менее я махал. Махал и кричал ему. Когда он улетел, я заплакал.
   Уже стемнело, и ничего не видно вокруг. Еда. Я начал думать о всякой
  еде. Чесночный хлеб. Улитки. Омар. Сочные бараньи ребра. Первосортные
  яблоки. Жареный цыпленок. Огромный кусок торта и тарелка домашнего
  ванильного мороженого. Семга, копченая ветчина с ананасом. Колечки лука.
  Луковый соус с жареной картошкой охлажденный чай долгими долгими глотками
  французское жаркое пальчики оближешь.
   Сто, девяносто девять, девяносто восемь, девяносто семь, девяносто
  шесть, девяносто пять, девяносто четыре...
   БожеБожеБоже...
  
  
   8 февраля
   Еще одна чайка села на скалу сегодня. Жирная, огромная. Я сидел в
  тени скалы, на месте, которое я называю своим лагерем, положив на камень
  свою культю. Как только я увидел чайку, у меня тотчас же выделилась слюна,
  как у собаки Павлова. Я сидел и пускал слюнки, как маленький ребенок. Как
  маленький ребенок.
   Я подобрал достаточно большой и удобно легший в руку кусок скалы и
  начал ползти к ней. У меня почти не было надежды. Но я должен был
  попытаться. Если я поймаю ее, то с такой наглой и жирной птицей я смогу
  отсрочить вторую операцию на неопределенно долгое время. Я пополз. Моя
  культя билась о камни, и боль от ударов отдавалась