я? После смерти Розали на моем лице появились точно
  такие же отметины, только их было гораздо меньше. Молодому человеку, судя
  по его шевелюре, было не больше двадцати восьми, но опыт успел наложить
  отпечаток на его лицо, в глазах же, очень темных, залегла даже не печаль,
  а какая-то затравленность. У него была приятная наружность - короткие
  подстриженные усики, темно-русые волосы. Верхняя пуговица воротничка
  элегантного коричневого костюма была расстегнута.
   - Меня зовут Генри Брауэр, - отрекомендовался он.
   Дэвидсон тотчас бросился к нему с протянутой рукой, от радости он,
  кажется, готов был силой схватить покоившуюся на коленях ладонь молодого
  человека. И тут произошло странное: Брауэр выронил газету и резко поднял
  вверх обе руки, так что они оказались вне досягаемости. На его лице был
  написан ужас.
   Дэвидсон остановился в замешательстве, скорее смущенный, чем
  рассерженный. Ему самому было двадцать два. Господи, какие же мы были...
  телята.
   - Прошу прощения, - со всей серьезностью сказал Брауэр, - но я
  никогда не пожимаю руки!
   Дэвидсон захлопал ресницами:
   - Никогда? Как странно. Но отчего же?
   Вы уже поняли, что он был настоящий теленок. Брауэр попытался
  объяснить ему как можно доходчивее, с открытой (хотя и страдальческой)
  улыбкой:
   - Я только что из Бомбея. Удивительное место... толпы, грязь...
  эпидемии, болезни. На городских