трубку, я собирался звонить отцу. Я положил трубку с чувством
  леденящего страха. Отец человек старый, перенес два инфаркта. Ну как я
  ему скажу про письмо Катрины, когда мы еще не отошли после Лос-Андже-
  леса? Я могу убить его этим.
   Так и не позвонил. И поделиться-то было не с кем. О таких вещах не
  расскажешь первому встречному - только жене или близкому другу, но
  близкими друзьями я за последние годы как-то не обзавелся, а с женой
  мы в семьдесят первом развелись. Нас с Элен теперь связывают только
  рождественские открытки. Как дела? Как работа? С Новым годом.
   Ночью я не сомкнул глаз, все думал о письме Катрины. Оно могло бы
  уместиться на обычной открытке. После слов "Дорогой Ларри" следовала
  одна-единственная фраза. Но и одна фраза может многое вместить в себя.
  И сказать может о многом.
   Я вспомнил, как мы с отцом летели из Нью-Йорка на западное побе-
  режье, - высота пять тысяч метров, безжалостно яркое солнце, и его
  постаревшее, осунувшееся лицо. Когда пилот объявил, что мы пролетели
  над Омахой, отец сказал: "Я не представлял себе, Ларри, что это так
  далеко". В его голосе была бесконечная печаль, и мне стало не по себе,
  потому что я не мог до конца прочувствовать ее. Теперь, получив это
  письмо, я ее прочувствовал.
   Наша семья - папа, мама, Катрина и я - жила в местечке под названи-
  ем Дом Хемингфорда в восьмидесяти милях к западу от Омахи. Я на два
  года старше Катрины, которую все звали