столько, чтобы ум отшибло. Она повисла почти на двад-
  цатиметровой высоте, выше были только ласточки, продолжавшие щебетать
  как ни в чем не бывало, а Китти отчаянно дрыгала ногами в воздухе. Ис-
  пугался я смертельно. Я по сей день, можете себе представить, не могу
  смотреть воздушные аттракционы, даже по телевизору. В животе сразу
  что-то сжимается.
   Но я знал, что надо делать.
   - Китти! - завопил я. - Только не шевелись! Не шевелись! Она тотчас
  подчинилась. Перестала дрыгать ногами и повисла, изо всех сил держась
  за последнюю ступеньку - это было все, что осталось от лестницы, - так
  в струнку висит воздушный гимнаст на неподвижной трапеции.
   Я метнулся к стогу, захватил сколько мог сена, вернулся, бросил на
  пол. Потом опять к стогу. И опять. И опять.
   Сознание мое как бы выключилось, помню только, что сухие травинки
  забились в нос, и я, расчихавшись, не мог остановиться.
   Я носился туда-назад с охапками сена; там, где недавно было основа-
  ние лестницы, рос стожок. Вот именно - стожок, смотреть не на что.
  Достаточно было взглянуть на него, а потом на крошечную фигурку под
  крышей амбара, чтобы перед глазами возникла карикатура вроде тех, где
  человечек прыгает с небоскреба в стакан воды.
   Туда-назад. Туда-назад.
   - Ларри, я больше не могу! - В голосе сестренки звенело отчаяние.
   - Китти, держись! Ты должна держаться!
   Туда-назад. Клочья сена за пазухой. Туда-назад. Стожок вырос мне до
  подбородка,