но что это против семиметрового стога, куда мы прыгали.
  Если она только сломает себе ноги, подумал я, она легко отделается. А
  если она пролетит мимо стожка - верная смерть. Туда-назад.
   - Ларри! Ступенька!
   Я услышал нарастающий надсадный скрип - верхняя перекладина подава-
  лась под тяжестью Китти. Она снова судорожно задрыгала ногами, и я по-
  нял, что это ее погубит, что она пролетит мимо стожка.
   - Не надо! - завопил я. - Ногами не надо! Отпускай! Отпускай перек-
  ладину! - Уже не успеть за новой охапкой. Уже ничего не успеть... раз-
  ве что подумать о чудесном спасении.
   Ей было сказано отпустить перекладину, и она ее отпустила. Мне ка-
  залось, она летела целую вечность - золотые косички торчком, глаза
  закрыты, лицо белей китайского фарфора. И ни звука. Сложенные ладони
  прижаты к губам в молитвенном жесте.
   Она врезалась в стожок, в самую его середину, она вошла в него, как
  нож в масло. Или скорее как реактивный снаряд, потому что когда она
  исчезла в стожке, клочья сена полетели во все стороны. Я услышал, как
  тело с глухим стуком ударилось о доски. Звук этот заставил меня похо-
  лодеть. Очень уж он был громкий, слишком громкий. Теперь самое страш-
  ное - заглянуть внутрь.
   С плачем вкогтился я в стожок и принялся раздирать его, отшвыривая
  сено охапками, сколько захватывалось. Вот показалась нога в джинсовой
  брючине, вот клетчатая рубашка... и наконец лицо Китти. Веки опущены.
  Лицо покойника. Одного