я испытал почти непреодолимое желание ускорить шаг, побыст-
  рее покончить с этим. Но это означало верную смерть, и я заставил себя
  не торопиться.
   На четвертом повороте встречный ветер чуть меня не опрокинул, и если
  я все-таки сумел обогнуть угол, то скорее за счет везения, нежели сно-
  ровки. Прижавшись к стене, я перевел дух. И вдруг понял: моя возьмет, я
  выиграю пари. Руки у меня превратились в свежемороженые обрубки, лодыжки
  (особенно правая, истерзанная голубем) огнем горели, пот застилал глаза,
  но я понял - моя возьмет. Вот он, гостеприимный желтый свет, льющийся из
  квартиры Кресснера. Вдали, подобно транспаранту "С возвращением в родные
  края!", горело табло на здании банка: 10.48. А казалось, я прожил целую
  жизнь на этом карнизе шириной в двенадцать сантиметров.
   И пусть только Кресснер попробует сжульничать. Желание побыстрей дой-
  ти пропало. Я даже позволил себе помедлить. На банковских часах было
  11.09, когда моя правая, а затем и левая рука легли на чугунные перила
  балкона. Я подтянулся, перевалил через ограждение, с невыразимым облег-
  чением рухнул на пол... и ощутил виском стальной холодок - дуло пистоле-
  та.
   Я поднял глаза и увидел головореза с такой рожей, что, будь на моем
  месте часы Биг Бена, они бы остановились как вкопанные. Головорез ухмы-
  лялся.
   - Отлично! - послышался изнутри голос Кресснера. - Мистер Норрис, вы
  заслужили аплодисменты! - Каковые и последовали. - Давайте его сюда,