нь у себя дома в постели. На
  полу высыхала лужа блевотины, а в простыне, которой я
  накрывался, зияла огромная прожженная окурком дыра. Видимо,
  я чудом избежал сразу двух ужасных смертей - не захлебнулся
  и не сгорел. Хотя вряд ли что-нибудь почувствовал бы.
   - Отключка, - продолжил редактор, - первая в моей жизни
  настоящая отключка. Это всегда преддверие конца, редко кто
  испытывает подобное много раз. Так или иначе, это вскоре
  кончается. Любой алкоголик скажет вам, что "отключка" - это
  совсем не то же самое, что "отруб". Жизнь стала бы гораздо
  проще, если бы это было так. Но дело в том, что включаясь,
  алкаш продолжает что-то делать. Алкаш в отключке ведет
  себя, словно неугомонный бес. Что-то вроде зловредного
  форнита. Он может позвонить своей бывшей жене и оскорбить
  ее по телефону, а может, выехав на противоположную полосу
  шоссе, врезаться в машину, полную детей. Может бросить
  работу, украсть что-нибудь в магазине или отдать кому-нибудь
  свое обручальное кольцо. Одним словом, неугомонный бес.
   Я, однако, как потом выяснилось, придя домой, написал
  письмо. Только не Регу, а себе. И судя по этому письму,
  написал его как бы не я.
   - А кто? - спросила жена писателя.
   - Беллис.
   - Кто такой Беллис?
   - Его форнит, - произнес писатель в оцепенении. Тусклый
  взгляд его, казалось, сосредоточился на чем-то очень
  далеком.
   - Да. Именно, - сказал редактор немного удивленно, потом
  снова прочел им по памяти то письмо. - "Привет