отправились в путь.
   "Сам я еду только до Гардинера", - соврал он довольно
  гладко. "Оттуда идет только одна дорога. По ней вы и
  отправитесь".
   "Разумеется", - сказала Нона тем же сладким тоном. "С
  вашей стороны очень мило было остановиться в такую холодную
  ночь". И пока она говорила это, я принимал от нее волны
  холодной и ядовитой ярости. Это испугало меня, как могло
  испугать тиканье из оставленного на скамейке аккуратного
  свертка.
   "Меня зовут Бланшетт", - сказал он. "Норман Бланшетт".
  И он протянул нам ладонь для рукопожатия.
   "Шерил Крейг", - сказала Нона и изящно пожала ее.
   Я принял ее сигнал и назвался чужим именем. "Очень
  приятно", - пробормотал я. Рука его была мягкой и слабой.
  На ощупь она была похожа на бутылку с горячей водой. Меня
  затошнило от этой мысли. Меня затошнило от мысли, что мы
  должны быть благодарны этому высокомерному типу, который
  рассчитывал подобрать одинокую хорошенькую девушку, девушку,
  которая могла бы согласиться провести с ним часок в номере
  мотеля в обмен на деньги на автобусный билет. Меня
  затошнило от мысли, что если бы я был один, то этот человек,
  только что протянувший мне свою дряблую, горячую руку,
  пролетел бы мимо меня, даже не удостоив повторным взглядом.
  Меня затошнило от мысли, что он высадит нас на выезде из
  Гардинера, развернется и, даже не взглянув на нас, рванет
  прямо на главное шоссе, поздравляя себя с тем, что так ловко
  выпутался из неудобной ситуации. Все, связанное