е с ним,
  вызывало у меня тошноту. Его свинячьи, обвисшие щеки, его
  прилизанные волосы, запах его одеколона.
   И какое право он имел? Какое право?
   Тошнота ушла, и во мне снова начала подниматься ярость.
  Лучи света от фар его респектабельного седана с легкостью
  разрезали ночь, а моя ярость стремилась найти и уничтожить
  все, что с ним связано - музыку, которую он будет слушать,
  откинувшись в кресле с вечерней газетой в своих горячих
  руках, краску, которой пользуется его жена, трусы, которые
  она носит, детей, которых вечно отсылают в кино, в школу, в
  летний лагерь, его друзей-снобов и те хмельные вечеринки, на
  которые он вместе с ними отправится.
   Но хуже всего был его одеколон. Он наполнял машину
  сладким, тошнотворным запахом. Он пах как пахучее
  дезинфицирующее средство, которое используют на бойнях после
  очередной резни.
   Машина летела сквозь ночь с Норманом Бланшеттом за рулем,
  который он сжимал своими дряблыми руками. Его
  наманикюренные ногти мягко посверкивали в свете приборной
  доски. Я хотел открыть окно, чтобы избавиться от этого
  липкого запаха. Больше того, я хотел разбить ветровое
  стекло и высунуться на холодный воздух, купаясь в его
  морозной свежести. Но я застыл, застыл в немом приступе
  своей бессловесной, невыразимой ненависти.
   И в этот момент Нона вложила мне в руку небольшую пилочку
  для ногтей.
   Когда мне было три года, я тяжело заболел инфлюэнцей и
  меня положили в больницу. Пока я был там, мой папаша