а со-
  гласные соединялись так, что человеческий язык был не в состоянии произнести
  их. На одной вывеске было написано: "КРАЙОН КТУЛУ", а пониже -- крючки
  арабского письма. На другой было: "ЙОГСОГГОТ". Еще на одной "РТЕЛЕХ".
  Там была вывеска, которую она особенно запомнила: "НРТСЕН НАЙРЛАТО-
  ТЕП".
   (-- Как вы смогли запомнить такую тарабарщину? -- спросил ее Фарн-
  хем.
   И Дорис Фриман медленно и устало покачала головой:
   -- Не знаю. Я правда не знаю.)
   Казалось, вымощенная булыжником, разделенная трамвайными путями
  Норрис-роуд ведет в никуда. И хотя она продолжала идти -- вряд ли она могла
  бежать, но потом сказала, что бежала -- она больше не звала Лонни. Теперь ее
  охватил самый сильный страх, какой она когда-либо в своей жизни испытыва-
  ла, страх, испытав который, человек должен сойти с ума или умереть. Она все-
  таки не могла отчетливо определить свой страх, она могла сделать это только в
  одном, но даже это, хотя и конкретное, удавалось не слишком хорошо.
   Она сказала, что чувствовала, будто находится не в этом мире. Будто
  она на другой планете, такой чужой, что человеческий разум не мог даже по-
  нять ее. Она сказала, что углы казались не такими. Цвета казались не такими.
  И... но это все было безнадежно.
   Она шла под небом, которое выглядело искаженным и чужим, между
  темными, казавшимися большими, домами, и могла лишь надеяться, что это
  когда-нибудь кончится.
   И это, действительно, кончилось.
   Она осознала, что немного впереди