о, и, как мне кажется, принял мой
  ужас за восхищение.
   Я помню сумрачный запах ветра, немного горький, немного
  резкий. Я помню серебристый отлив сухой травы. Я помню
  шорох наших шагов, но лучше всего я помню нависающий надо
  мной самосвал, вырастающий все больше и больше, оскал его
  радиатора, кроваво-красный цвет краски, затуманенный взор
  ветрового стекла. Я помню, как меня захлестнула волна
  страха, еще более сумрачная и холодная, чем осенний ветер,
  когда отец взял меня подмышки и посадил меня в кабину:
  "Поезжай на ней в Портленд, Квентин, ну же, заводи!" Я
  помню, как ветер омывал мое лицо, пока отец поднимал меня
  вверх, и как затем его чистый запах сменился запахами масла
  потрескавшейся кожи, мышиного помета и... я готов
  поручиться... крови. Я помню, как я пытался удержать
  слезы, пока отец стоял и улыбался мне, уверенный в том, что
  доставляет мне волнующее переживание. И так оно и было на
  самом деле, но не так, как он себе это представлял. Я понял
  с абсолютной ясностью, что сейчас он отойдет или по крайней
  мере отвернется, и тогда грузовик сожрет меня,
  просто-напросто сожрет меня живьем. А потом выплюнет меня
  пережеванным, изломанным и... и словно бы лопнувшим. Как
  тыква под тракторным колесом.
   Я начал плакать, и мой отец, лучший из всех, спустил меня
  вниз, успокоил меня и отнес назад к машине.
   Он нес меня на руках, и через его плечо я мог смотреть на
  удаляющийся грузовик, гигантский радиатор которого зловеще
  нависал