ростроченных джинсах. Джим
  многое бы отдал, чтобы не встречаться с ними, не слышать
  оскорбительных насмешек, не спасаться бегством, как уже
  случилось однажды. Но Уэйн не соглашался идти кружным
  путем, чтобы не показать себя трусом.
   Во сне тоннель угрожающе надвигался, и девятилетнему
  Джиму казалось, будто в горле у него начинает бить крыльями
  испуганный черный дрозд. Все вдруг стало таким отчетливым:
  мигающая неоновая реклама на здании Барретс Компани, налет
  ржавчины на траве, шлак вперемешку с битым стеклом на
  железнодорожном полотне, лопнувший велосипедный обод в
  кювете.
   Он готов был в сотый раз отговаривать Уэйна. Да, шпаны
  сейчас не видно, но она наверняка прячется под лестницей.
  Эх, да что там! Говори не говори, брата не переубедишь, это
  рождало чувство собственной беспомощности.
   Вот они уже под насыпью, от стены тоннеля отлепляются две
  или три тени, и долговязый белобрысый тип с короткой
  стрижкой и сломанным носом швыряет Уэйна на выпачканный
  сажей шлакоблок со словами:
   - Гони монету.
   - Пусти, - говорит брат.
   Джим хочет убежать, но толстяк с зализанными черными
  волосами подталкивает его к брату. Левый глаз у толстяка
  дергается.
   - Ну что, шкет, - обращается он к Джиму, - сколько там у
  тебя в кармане?
   - Ч-четыре цента.
   - Врешь, щенок.
   Уэйн пробует высвободиться, и на помощь белобрысому
  приходит парень с шевелюрой какого-то дикого оранжевого
  цвета. А в это время тип с дергающимся веком ни