гу.
   - Как знаешь, сынок.
   - Тогда, может быть, вы мне...
   Отбой.
   - Ах ты, сукин сын, - Джим положил трубку на рычаг. Тут
  же раздался звонок, и он отдернул руку, точно обжегся. Он
  таращился на телефонный аппарат, тяжело дыша. Три звонка,
  четыре. Он снял трубку. Послушал. Закрыл глаза.
   По дороге в больницу его нагнала полицейская машина и
  умчалась вперед с воем сирены. В реанимационной сидел врач
  с щетинкой на верхней губе, похожей на зубную щетку. Врач
  посмотрел на Джима темными, ничего не выражающими глазами.
   - Извините, я Джеймс Норман, я хотел бы...
   - Мне очень жаль, мистер Норман, но ваша жена умерла в
  четыре минуты десятого.
   Он был близок к обмороку. В ушах звенело, окружающие
  предметы казались далекими и расплывчатыми. Взгляд блуждал
  по сторонам, натыкаясь на выложенные зеленым кафелем стены,
  каталку, освещенную флуоресцентными лампами, медсестру в
  смятом чепце. Пора его крахмалить, барышня. У выхода из
  реанимационной, привалясь к стене, стоял санитар в грязном
  халате, забрызганном спереди кровью. Санитар чистил ногти
  перочинным ножом. На секунду он прервал это занятие и
  поднял на Джима насмешливые глаза. Это был Дэвид Гарсиа.
   Джим потерял сознание.
   Похороны. Словно балет в трех частях: дом - траурный
  зал - кладбище. Лица, возникающие из ниоткуда и вновь
  уходящие в никуда. Мать Салли, чья черная вуаль не могла
  скрыть струящихся по щекам слез. Отец Салли, постаревший,
  точно обухом ударенный.