Эта картина преследовала меня в течение долгих месяцев.., но откуда о
  том было знать отцу. Просто отец подумал, что мне доставит радость
  посидеть в кабине старого грузовика: он замечал, как я поглядываю на
  него всякий раз, проезжая мимо, и ошибочно принял мой страх за
  восхищение.
   Я отчетливо помню цветы золотарника - их желтые лепестки, немного
  поблекшие от осенних заморозков. Я помню терпкий, какой-то сероватый
  привкус воздуха - немного горький, немного резкий. Помню, как
  серебрилась под ногами высохшая трава. Помню ее шорох под нашими ногами
  - "хс-с, хс-с-с...". Но лучше всего запомнился грузовик. Как он рос,
  становился все больше при нашем приближении, помню озлобленный оскал
  радиатора, кроваво-красный его окрас, мутно поблескивающее лобовое
  стекло. Помню, как ужас окатил меня ледяной волной, и привкус воздуха на
  языке показался еще более серым, когда отец, взяв меня под мышки,
  приподнял и понес к кабине со словами: "Ну давай, Квентин, полезай! Веди
  его в Портленд!" Я помню, как воздух туго ударял в лицо по мере того,
  как я поднимался все выше и выше, и к горьковатому и чистому его
  привкусу теперь примешивался запах солярки "Даймонд джем", старой
  рассохшейся кожи, мышиного помета и - готов поклясться в этом! - крови.
  Помню, что изо всех сил сдерживался, чтобы не заплакать, а отец стоял
  подняв голову и улыбался, уверенный, что доставил мне море