радости. И
  вдруг мне показалось, что он сейчас уйдет или повернется спиной и тогда
  грузовик сожрет меня - сожрет заживо. А потом выплюнет в траву нечто
  изжеванное, с переломанными костями и.., раздавленное. Как тыква,
  угодившая под колеса трактора.
   И тут я заплакал. Отец, который был самым лучшим и добрым из людей,
  тут же подхватил меня на руки, снял с сиденья, стал утешать, а потом
  понес к машине.
   Он нес меня на руках, прижав к плечу, и я смотрел, как удаляется,
  уменьшается грузовик, одиноко стоявший в поле с огромным, разверстым,
  точно пасть, радиатором, темной круглой дырой в том месте, куда
  полагалось вставлять заводную рукоятку, - дыра напоминала пустую
  глазницу. И мне захотелось рассказать отцу, что там я почувствовал запах
  крови и именно потому заплакал. Но я почему-то не смог. И еще, думаю, он
  бы мне просто не поверил.
   Будучи пятилетним ребенком, все еще верившим в Санта-Клауса,
  Прекрасную Фею, Волшебника-Аладдина, я столь же свято уверовал в то, что
  чувство жути, овладевшее мной как только я оказался в кабине, передалось
  мне от самого грузовика. И мне понадобилось целых двадцать два года,
  чтобы разувериться в этом. Чтобы понять, что вовсе не "крессвелл" убил
  Джорджа Маккатчеона, а мой дядюшка Отто.
  
  ***
  
   Итак, "крессвелл" стал своеобразным символом, навязчивой идеей моего
  детства. Однако ради справедливости следует отметить, что он будоражил
  умы