нглийски, даже с
  ударением. Но я не внял.
   - Бред! На вас, Стюарт, коньяк плохо действует: вы склоняетесь к
  мистике, а я марксист и в "странные вещи" не верю.
   Но, уже сев за руль старенького "воксхолла", я понял, что поторопился.
  Грейвс, наверное, был прав. Не в предсказании "странных вещей", а в своем
  английском благоразумии. Ночь сразу же навалилась на меня безлунной
  дождливой темью. Робингудовский черный лес казался непроницаемым. Фары
  освещали грязные, засыпанные хворостом рытвины - точь-в-точь как на
  знакомых российских проселках. Шотландская грунтовка в лесу оказалась не
  лучше, и моя дряхлая "автостарушка" только поскрипывала, наезжая на
  обнаженные корни дубов или вязов - я не различал их в темноте. В общем,
  как говорится, не хвались отъездом, а хвались приездом. Но отступать было
  поздно: позади ждал Грейвс, набитый дурацкими остротами.
   Я давно мечтал проехаться по дорогам Шотландии: почему-то казалось, что
  в шотландской "глубинке" все сохранилось, как в романах Вальтера Скотта, -
  и скалистые горные склоны, и малахитовые луга, и овечьи стада с пастухами
  в классических юбочках, и родовые замки в запущенных охотничьих парках.
  Когда в Глазго открылся симпозиум физиков-"нулевиков", на котором я
  присутствовал в качестве единственного советского делегата, меня все время
  томило невысказанное желание удрать в "глубинку" к вальтер-скоттовской
  старине.