ая кем-то лет
  десять назад уничтожающая характеристика Александра Второго. Грифонологи
  терялись в догадках, кому принадлежали этот низкий басовитый голос и эти
  убийственные слова. Называли Герцена, народовольцев, Нечаева. Но только
  Квятковский, прослушав и сопоставив тысячи записей, сумел точно
  декодировать автора. Им оказался узник Алексеевского равелина гвардейский
  поручик Бейдеман.
   Авторитет Квятковского рассеял все сомнения Вадима - он поверил в
  грифонотеку Криса. Она принадлежала Институту истории нравов, но Крису
  разрешалось записывать все, что он найдет интересным. В результате у него
  имелись такие уникумы, как речь Цезаря в сенате или полемика между
  Гладстоном и Дизраэли в английской палате общин. В семье Объединенных
  институтов репутация Криса была высока и устойчива, но сам он говорить о
  себе не любил, на голубых экранах не позировал, а в разговорах с
  незнакомыми и малознакомыми людьми выдавал себя за архивариуса. Таким его
  знала и Сита, пока познакомившийся с нею Вадим не раскрыл инкогнито друга.
   - А вы, оказывается, знаменитость, - сказала она, подсев к их столику
  во время обеда, - только так и не знаю в чем. Какая-то грифонозапись,
  грифонотека... Ничего не понимаю. А кого ни спросишь, без математики не
  могут объяснить.
   - Недостаток нашего образования, - философски заметил Вадим. - Поэты
  все дальше уходят от математики,