ез неприязни, но и без особой
  симпатии к собеседнику, однотонно, скорее задумчиво, чем равнодушно, как
  говорят обычно пожилые, много видевшие и усталые люди.
   - Кто может мне помешать здесь, когда я один и берег впереди пуст, а на
  рейде три английских фрегата? Да еще справа за пиком береговые
  артиллерийские батареи, а слева в лесу лагерь шотландской пехоты... Нет, я
  не принимаю здесь, господа. Обратитесь к гофмаршалу Бертрану.
   - Вы у себя в кабинете, ваше величество, и мы уже говорили с
  гофмаршалом, - без тени улыбки произнес Крис.
   Все это показалось бы Вадиму смешной детской игрой, если бы не этот
  голос, продолжавший в той же задумчивой интонации:
   - Это моя единственная привилегия, господа. Двадцать лет воевать со
  всей Европой и добиться в конце концов только права не принимать без
  доклада...
   - Кого?
   Это спрашивал опять Крис, а Вадим все еще молчал, - только сейчас дошла
  до него угнетающая особенность этого разговора, в котором им отвечала
  пустая комната, ярко освещенное ничто, воздух, игра света и тени на
  мерцающих стенах.
   - Кого, ваше величество? - поправился Крис.
   - Не люблю, когда забывают об этикете, - сказал голос, - и совершенно
  не выношу узаконенного здесь обращения "мой генерал".
   - Кем узаконенного, ваше величество?
   - Шефом моих тюремщиков, сэром Гудзоном Лоу. Был у Веллингтона болван с
  графским титулом, для которого