и
  словно светилось изнутри, когда на экране возникали счастливые толпы
  людей, встречающих советских танкистов. Он три раза коснулся лба: когда
  говорил Гитлер, сдавался Паулюс и подписывался акт о безоговорочной
  капитуляции Германии. Три раза он что-то повернул или поправил в обруче.
   - Зачем? - поинтересовался я.
   - Вторичное воспроизведение. Я хочу показать это во всех ракурсах.
   Когда кончился фильм, Принц долго сидел, закрыв глаза, и я не утерпел,
  чтобы не спросить:
   - Ну как, понравилось?
   Он вздрогнул.
   - Не то слово. Я не каннибал. Но я удовлетворен: я видел последнюю
  войну человечества. Я не увидел бы ее так, даже если бы они не ошиблись в
  наводке. Что можно увидеть за несколько часов? Какой-нибудь эпизод, не
  больше.
   Я вспомнил его нелепый костюм и усмехнулся про себя. Он мог ничего не
  увидеть, кроме комендантской гауптвахты, куда бы отвел его первый
  встречный патруль.
   - Теперь я покажу все это у нас, - мечтательно прибавил он.
   - Восстановишь фильм?
   - Не понимаю.
   - Покажешь все это так, как видел на экране.
   - Неизмеримо лучше, - улыбнулся он. - Я покажу это так, как оно было в
  действительности.
   Он опять поднялся надо мной, как джинн из волшебной сказки. Я ощутил
  пафос дистанции в четыреста лет. Пропала всякая охота смеяться и шутить.
   Выходившая толпа разделила нас. Я потерял его и, уже беспокоясь, сновал
  между выходящими, то