лению, не могу оценить ваших
  корреспонденции: не знаю нынешних польских газет. "Глос поранны" помню.
  "Курьер цодзенны" тоже. А с сорок четвертого вообще ничего не читаю
  по-польски.
   - В сорок четвертом мне было четыре года, - сказал я.
   - А мне сорок. Чтобы не было недоразумений, определюсь политически. -
  Он поклонился сухо, по-военному. - Бывший майор Армии крайовой Лещицкий
  Казимир-Анджей. Здесь любят два имени, а тогда в Польше мне было
  достаточно и прозвища. Какого? Неважно. Важно было только долбить:
  вольность, рувность и неподгледлость. И мы долбили, пока не послали все
  это к чертям собачьим. И я послал, когда меня в сорок четвертом англичане
  вывезли в Лондон и тут же... продали в Штаты.
   Я не понял.
   - Как - продали?
   - Ну, скажем мягче: переуступили. Подбросили кое-что мне и моему шефу,
  доктору Холдингу, погрузили в подводную лодку и перевезли через океан.
  Теперь могу представиться уже как бывший сотрудник Эйнштейна, бывший
  профессор Принстонского университета и бывший автор отвергнутой наукой
  теории дискретного времени. Печальный итог множества множеств.
   - А сейчас? - спросил я осторожно. - Что же вы делаете сейчас?
   - Пью.
   Он пригладил свои седые, подстриженные ежиком волосы над высоким лбом и
  носом с горбинкой. Не то Шерлок Холмс, постаревший лет на двадцать, не то
  Дон-Кихот, сбривший усы и бородку.
   - Не думайте: не опустился