пустился и не спился. Просто реакция на десятилетнюю
  изоляцию. Нигде не бывал, никого не видал, ничего не читал. Только работал
  до тридцать седьмого пота над одной рискованной научной проблемой. Вот
  так.
   - Неудача? - посочувствовал я.
   - Бывают удачи обиднее неудач. От обиды и рассеиваюсь. Тянет, как
  Горького, на дно большого города. А на дне - к соотечественникам.
   - Не так уж их здесь много, - сказал я.
   Он скривился, даже щека дернулась.
   - А что вы видите из коридоров ООН? Или из окна гостиницы? Сядьте на
  автобус и поезжайте куда глаза глядят. А потом сверните на какую-нибудь
  вонючую улицу. Поищите не драг-соду, а кавиарню с домашним тестом. Кого
  только не встретите - от бывших андерсовцев до вчерашних бандеровцев.
   Я опять поморщился: разговор принимал не интересующее меня направление.
  Но Лещицкий этого не заметил, на него или действовал алкоголь, или просто
  желание выговориться перед благоприобретенным слушателем.
   - Они многое умеют, - продолжал он, - плакать о прошлом и проклинать
  настоящее, метать банк до утра и стрелять не хуже итальянцев из Коза
  ностра. Одного только не знают: как нажить капитал или вернуться к пенатам
  за Вислу. Их не волнует встреча Гомулки с Яношем Кадаром, но о письмах
  моего однофамильца Лещицкого проговорят всю ночь или убьют вас только за
  то, что вы знаете, где эти письма спрятаны.
   - Что за письма? - поинтересовался я.
   - Не