м не бывало - даже сердце не дрогнуло -
  перешагнул и ушел. Странно только то, что часы как показывали без пяти
  десять, так и остановились. Да не остановились же, шли! Я посмотрел на
  циферблат: десять. Неужели только пять минут прошло?
   Я обратился к водителю:
   - Сколько на ваших?
   Спросил по рассеянности по-польски, но вместо естественного "что, что?"
  услышал обрадованное: "Пся кошць! Земляк!" Усталое, потное лицо его сияло
  доброй улыбкой. Она обнажала розовые десны и выбитые зубы, только по краям
  торчали два гнилых корешка. Однако он был совсем не стар, этот
  широкоскулый крепыш в рубашке-расписухе: лет тридцать семь - сорок, не
  больше.
   Мы уже подъезжали к моей гостинице, как он вдруг затормозил и подрулил
  к тротуару:
   - Надо же потрепаться, в кои-то веки земляка встретил. Тоже эмигрант?
   - Нет, - сказал я, - недавно приехал.
   - Откуда?
   - Из Польши.
   Он сразу остыл, улыбка погасла, и в ответ я услышал уже нечто совсем
  неопределенное:
   - Бывает, конечно.
   - А ты почему не на родине? - в свою очередь, спросил я.
   - Кому я там нужен без пользы?
   - Шоферы везде нужны.
   Он покрутил ладонями, широкими, как лопаты, и опять засиял:
   - Я и в армии шофером был.
   - В какой армии?
   - "В какой, в какой"! - повторил он с вызовом. - В нашей. Из России до
  Тегерана, туда-сюда, шатало-мотало, из-под Монтекассино сутки на брюхе
  полз... "Червоны маки на