н. Внутри света
  действительно хватало, потому что сквозь мутное, немытое стекло витрины
  отчетливо виднелась высокая стойка с бутылками, электроплитой и
  никелированным баком. На оконном стекле в углу было написано от руки
  черной краской: "Мариам Жубер. Кава, хербата, домове частка" [кофе, чай,
  домашние пирожные]. Бар был закрыт; мой шофер долго стучал в стекло двери,
  и его кто-то долго разглядывал изнутри. Потом щелкнул замок, и дверь
  открылась.
   В крохотном пространстве перед стойкой стояло несколько пустых
  столиков, должно быть никем не занимавшихся с прошлой недели, потому что
  их черные пластмассовые доски от пыли стали серыми. Единственный
  посетитель бара почти лежал животом на стойке и сосал что-то мутное из
  бокала, болтая с буфетчицей. Сначала я не обратил на нее внимания:
  обыкновенная девушка из кафетерия, с модной прической и подкрашенными
  бровями и веками. Здесь их штампуют, наверно, на какой-нибудь фабрике. Но
  уже минуту спустя меня заинтересовали ее глаза. Необыкновенные глаза.
  Умные и насмешливые, они то вспыхивали, то погасали, и даже цвет их,
  казалось, менялся по прихоти их владелицы. У ее собеседника то и дело
  кривился рот, и от этого дергался шрам на левой щеке. Я уже пожалел, что
  поехал.
   - Поздно, Янек, - упрекнула девушка за стойкой, - мы уже не работаем.
   Но мой водитель по-хозяйски кивнул мне на пыльный