шийся мне уличный
  пролет, на углу потемнее опять свернул, сманеврировал так еще и еще раз,
  избегая широких и людных улиц, и затормозил: перекресток мне показался
  знакомым. Я открыл дверцу машины и побежал к навесу у фонаря, где час
  назад мы стояли вместе с Лещицким.
  
  
  
  СОЛЬ
  
   Я прижался к стене, где было посуше, и вздрогнул: Лещицкий по-прежнему
  стоял рядом, рассматривая раздвоившиеся на свету капли. Как будто он
  только что возник из ночи, дождя и блеклого фонарного света. И какое-то
  смутное, невольное движение мысли потянуло меня взглянуть на часы. Так и
  есть: без пяти десять. Что-то нелепое происходило со мной, события и люди
  входили и уходили, и само время, казалось, раздваивалось, как дождь на
  свету. В одном ракурсе я кружился в вихре загадок и неожиданностей,
  влекомый случаем, удачей и страхом, в другом - буднично стоял под навесом,
  ожидая такси. Бег времени начинался с унылой фразы Лещицкого: "И дождь
  идет, а такси нет". И сейчас он начался с нее же, но остановить его я не
  мог: я уже не владел собой. Время владело мной, как и часами, упорно
  возвращая их и меня к одной и той же минуте. Только на сей раз я не увидел
  такси. А что, если пойти пешком? "Не сахарный, не развалишься", - говорили
  мне в детстве. И я решительно зашагал под проливным дождем, даже не
  простившись с Лещицким: время, владевшее мной, должно быть, опять
  подсказало, что это