ые.
   - Меченые, легавым на радость, - согласился Войцех. - Может, и
  встречались, разве упомнишь? - и перешел к делу: - Чего Копецкий хочет?
   Я проглотил слюну. Был только один шанс выскочить: угадать.
   - "Чего хочет, чего хочет"! - повторил я как можно небрежнее. - Письма,
  конечно.
   - Мы тоже хотим, - ухмыльнулся за рулем Янек.
   - Значит, у Дзевочки письма, - задумчиво произнес Войцех. - Я так и
  думал. Значит, Дзевочку в охапку и Копецкому на стол? А уж письма он сам
  из него вытянет. Так?
   - Так, - не очень убежденно подтвердил я.
   - Входишь в долю? - вдруг спросил Войцех.
   Я замялся.
   - Он еще думает! Знаешь, сколько потянут письма? Миллион. Так зачем нам
  Дзевочку куда-то везти? Мы сами их из него выжмем. А уж миллион кто-нибудь
  да заплатит.
   - Многовато, - усомнился я.
   - Скобарь, - презрительно протянул Войцех. - Да тут все отцы эмиграции
  на одной помойке. Покойник такое о них выдал, что даже у нашего брата по
  сравнению с ними ангельские крылышки прорастают. А уж Копецким да
  Крыхлякам и вообще хана - только опубликуй. Либо стул, либо решетка.
   Янек, почти всю дорогу молчавший, остановил машину. Мы вышли у витрины
  со знакомой надписью на оконном стекле. Только вместо "Мариам Жубер" было
  написано такой же черной краской: "Адам Дзевочко". А ниже следовало в том
  же порядке уже традиционное: "Кава, хербата, домове частка".
   Бар был не заперт, но уже закрыт.