терпеливо ожидая,
  когда он раскроется. Но он так и не раскрылся, а я проиграл и бросил бокс,
  как олимпийский чемпион Шатков после своего проигрыша в Риме. У нас почти
  восторженно рассказывали о том, что он стал каким-то университетским
  начальством, даже диссертацию защитил, а боксерские перчатки до сих пор
  висят у него в кабинете. Я тоже повесил их у себя как память, хотя вскоре
  забыл обо всем, что с ними связывалось, кроме одного - моего коронного,
  так и не нанесенного удара, когда я больше всего на него рассчитывал. Я
  помнил его, как условный рефлекс, и, когда Войцех выпрямился, раскрывшись
  так откровенно, как раскрываются только новички на первых тренировках, я
  ударил левой снизу в его ничем не защищенную челюсть, ударил со всем
  напряжением мускулов и со всей тяжестью тела, какие я смог вложить в этот
  удар. Уже с обморочной беспомощностью Войцех медленно повернулся всем
  телом и грузно рухнул на мостовую. "Ватный подбородок", - сказал бы о нем
  наш тренер.
   Я даже не влез, а нырнул в машину, присел с краешка на сиденье и рванул
  с места, низко-низко пригнувшись к рулю. И вовремя! Нечто скрежетнуло над
  головой, оставив в боковом и ветровом стеклах две круглые дырки в матовой
  стеклянной каше. Вторая пуля царапнула по стойке, даже не пробив кузов. От
  третьей я ушел на полном газу, обогнав какой-то грузовик с бочками.
  Стрелял, должно быть, бармен, а не Войцех; тот, наверное,