ное, еще не очнулся.
   Вести машину в таком положении было трудно и неудобно, я все время
  сползал вниз, да и темная улица меня пугала: я не знал, куда она ведет.
  Поэтому, остановившись и переложив голову Эльжбеты к себе на колени, я
  свернул на более светлую и шумную улицу, пытаясь прикинуть в уме, как
  добраться до гостиницы или, в крайнем случае, до того перекрестка, где мы
  стояли с Лещицким, - ведь напротив была квартира Эльжбеты. Девушка не
  шевельнулась, не открыла глаз, когда я приподымал ее, только ресницы чуть
  дрогнули. И мне показалось, что очнулась она уже давно и не открывает глаз
  лишь потому, что хочет узнать, что произошло и куда и зачем ее снова
  увозят.
   Тогда я начал говорить. Вглядываясь в блеклую смесь дождя, черного от
  дождя асфальта и рассеченного дождем света уличных фонарей, я говорил,
  говорил, как в бреду:
   - Я Друг, Эльжбета, самый близкий твой друг сейчас, хотя ты даже не
  знаешь, кто я и откуда я взялся. А ведь ты сегодня спасла мне жизнь,
  правда, совсем в другом времени - ты этого помнить не можешь. Но стихи
  Мицкевича ты, конечно, помнишь и любишь, - это твою книжку, наверно, так
  безбожно искромсал Жига. Я напомню тебе только две строчки. Начало сонета,
  помнишь? "На жизненном пути различные судьбой - так в море две ладьи - мы
  встретились с тобой". Перечти и-х, если они сохранились. А книжка со мной
  и письма по-прежнему спрятаны в ней,