это сегодня - правда, еще сегодня
  - сделал Жига. Он подарил мне медаль, - я уже говорил тебе об этом. А я
  хочу отдать ему томик Мицкевича.
   Она открыла глаза и, нисколько не удивляясь тому, что видит перед собой
  незнакомого человека, сказала печально и тихо:
   - Убили Жигу. А писем не нашли. Он хотел отвезти их в наше посольство в
  Вашингтоне. Только наше ли оно? - прибавила она неуверенно.
   - Наше, Эльжбета! Наше! Моей и твоей родины. Ты сама теперь отвезешь
  их. И я поеду с тобой. А потом ты вернешься домой в Варшаву, - продолжал я
  все еще в лихорадочном бреду. - Разве есть что на земле красивей Варшавы?
   - Не помню. Девчонкой была. Совсем, совсем маленькой, - проговорила
  она, опустив длинные свои ресницы. - А что осталось от Варшавы? Камни...
   - Ее восстановили, Эльжбета. Тебя обманывали, как обманывают вас всех в
  эмиграции. А Старе Място совсем прежнее...
   Я хотел было рассказать ей, как восстановили этот уголок старой
  Варшавы, но в это мгновение наша машина на полном ходу въехала в темноту,
  где уже не было ни меня, ни города, ни Эльжбеты.
  
  
  
  ДО
  
   Я вышел из затемнения в другом кадре - не в машине, а все на том же
  перекрестке с Лещицким. Дождь, атаковавший город коротким массированным
  налетом, уходил на восток, оставляя позади темное, в звездах небо и такую
  же темную, в отраженных огоньках мостовую.
   Было без пяти десять.
   Лещицкий взглянул на меня и улыбнулся.