рными, а седыми стрелочками усов, но
  все с той же хитрецой и наглостью во взгляде, с той же брезгливой
  складочкой поджатых губ, с той же бычьей шеей. Знакомый облик изменился
  ровно настолько, что не узнать его Озеров не мог. Но он все еще
  сомневался, не веря ни памяти, ни интуиции, и с напряженным вниманием,
  боясь упустить, проследовал за ним до пивной на перекрестке двух улиц, до
  столика с мраморной пятнистой доской, за который он уселся привычно,
  по-домашнему, без слов просигнализировав о чем-то официанту. Озеров жадно
  наблюдал за каждым его движением, как глотал он желтую пену с пива в
  большой глиняной кружке и ковырял зубочисткой в противно знакомом рту. И
  все же Озеров сомневался до тех пор, пока к столику не подсел серый,
  обшарпанный человек, видимо давно уже утративший и самолюбие и
  самоуважение.
   - Пришел, как вы приказали, Дмитрий Силыч, - сказал он по-русски.
   И Озеров понял, что не ошибся, что не подвели его ни память, ни
  интуиция, что перед ним действительно дядя Мика, переживший и драп из
  Одессы, и разорение своих хозяев, и процессы над военными преступниками.
  Новых хозяев нашел дядя Мика, и, должно быть, платили ему не плохо - очень
  уж величественно и надменно заказал он подсевшему кружку черного
  мюнхенского и начал разговор с этаким пренебрежительным превосходством:
   - Стрелять еще не разучился?
   - Никак