елю".
   Должно быть, это понял и дядя Мика.
   - Это самосуд, Андрюша, - заторопился он. - Не похвалят за это у вас.
  Судить еще будут за самоволку.
   - Оправдают, - убежденно сказал Озеров и прицелился.
   - Цу хильфе! - завизжал Волчанинов. - Шнель! Шнель!
   Но Озеров уже нажал курок. Пистолет негромко хлопнул несколько раз, и
  тело Волчанинова начало медленно оседать на пол. Дальнейшего Озеров не
  увидел: отшвырнув пистолет, он ушел к себе в комнату, а через несколько
  минут все происшедшее приобрело какую-то отчужденность, словно случилось
  не с ним, а где-то было прочитано или увидено в кино. Словно не было
  совсем в его жизни ни далекого города на Рейне, ни дяди Мики, ни
  автоматического пистолета с глушителем. Даже волнения не было - наоборот,
  какое-то чувство облегчения наполняло его, дышалось легко и думалось
  беззаботно, как в детстве.
   И вместе с тем в нем подымалось, росло, тревожило и требовало каких-то
  важных решений другое чувство - желание покончить с браслетом, с
  единоличным владением этой лампой Аладдина, с одинокими прогулками по
  глобусу, с их неразделенными радостями и неоправданным риском. Конец дяди
  Мики был последним приключением, которое привело Озерова к сознанию его
  ответственности перед государством и обществом. Он понимал, что обладает
  секретом огромного научного значения, может быть государственной важности,
  и что новая Шехеразада