мные
  идиоты типа Брежнева, Хрущева и Черненко. Начали открыто писать о тридцать
  седьмом годе. Вместе с правдой нам сообщили, что мы все были либо стукачами,
  либо палачами. Население дрогнуло. А потом сказали, что ввод войск в
  Афганистан был преступлением. И, значит, мы с тобой, Виктор, уже не герои, а
  преступники. А потом написали, что в последней войне с Гитлером мы просто
  задавили его своими трупами, выиграв таким образом войну. И, наконец,
  сказали, что коммунисты ничуть не лучше фашистов, даже термин придумали
  "красно-коричневые". Что оставалось делать? Поднимать по тревоге полк? Так
  любого генерала тут же арестовали бы его собственные офицеры. Ты многого еще
  не знаешь, Виктор.
   - И не хочу знать, - Виктор закрыл глаза, - знаешь, как тяжело было
  там, в Пакистане. Как я скучал по нашему черному хлебу, по нашим песням, по
  нашей водке. Не поверишь - иногда ночью пел сам себе, вспоминая все знакомые
  мелодии. Вот, думал, когда-нибудь вернусь и все. А теперь что? Приехал на
  родину, которой нет. Я ведь теперь за двоих живу - за себя и Витьку
  Косолапова из десантного. Его мать в Семипалатинске живет, значит, уже в
  другом государстве. И выходит, что я гражданин сразу двух государств -
  России и Казахстана.
   Они выпили еще раз за Виктора Косолапова, за геройски погибшего майора
  Симонова, за Павку Свешникова, за всех остальных товарищей.
   Вечером Кичин уехал. Вскоре, получив наконец свои документы, бывший
  старший