был нетороплив, как многие прибалты, обстоятелен, придирчив к
  мелочам. Его дед был старым большевиком, одним из тех литовских
  революционеров, кто восторженно приветствовал революцию и сражался во имя ее
  идеалов в гражданской- войне. Потом в тридцать седьмом он получил свою
  порцию благодарности в виду пули в затылок, когда был причислен к
  троцкистско-каменевско-зиновьевской банде.
   Отца вырастила бабушка. Но, вопреки всякому здравому смыслу и логике,
  она вырастила его убежденным коммунистом, не позволив себе ни разу
  усомниться в недостатках той системы, которая убила ее мужа.
   Это было одним из тех противоречий непостижимой для многих западных
  журналистов системы советского воспитания. Даже потеряв своего мужа,
  незаконно репрессированного, в застенках ежовских тюрем, оставшаяся в
  тридцать с небольшим вдовой с двумя детьми, женщина продолжала верить в саму
  систему, в ее ценности, истово полагая, что судьба ее мужа - лишь досадный
  сбой в функционировании этой системы.
   Много лет спустя их внуки назовут это фанатизмом и отсутствием здравого
  смысла, оправдывая своих близких отсутствием информации, незнанием реального
  положения дел, незнакомством с основными постулатами системы. Но все это не
  совсем так. Среди тех, кто верил в идеалы, провозглашенные в октябре
  семнадцатого, были и знающие люди, и обладающие в полной мере информацией.
  Но они продолжали верить, не давая возможности хоть