тороне, под навесом, и пил чай, глядя на шумную возню
  своих внуков. Увидев женщину, он улыбнулся, показывая еще крепкие желтые
  зубы. По местным обычаям в доме ходить под паранджой было совсем
  необязательно, но подполковник впервые пожалела, что на ней нет такой
  одежды.
   Нужно было принимать решение. Оставаться в этом доме она больше не
  сможет. Значит, надо любыми способами прорываться к кишлаку, а затем
  выходить к границе. И хотя это сделать не менее сложно, чем идти одной через
  горы, но другого выхода у нее не было. Нужно было рассчитывать только на
  свои силы. Впервые Падерина почувствовала, как был прав генерал Асанов, так
  не желавший участия женщины в этом походе. Даже профессионального
  разведчика, каким она, безусловно, была. На Востоке существовали свои
  кодексы правил и свои понятия морали, и ей было труднее любого мужчины во
  сто крат.
   В бывшей тихой мирной стране, когда можно было пройти по ее дорогам от
  Кабула до любой из границ вполне спокойно, не опасаясь за свою жизнь, теперь
  было все иначе. Война разворошила и растлила страну, а хлынувшие затем из
  Таджикистана беженцы принесли ненависть и отчаяние.
   Вечером она спросила у хозяйки дома:
   - Прости меня, но куда делся мой пистолет? Это была последняя память о
  моем муже.
   - Не говори об этом изобретении Иблиса* , - всплеснула руками хозяйка
  дома, - я спрятала его в своей комнате. Мы хотели выбросить его, но наша
  младшая