на все оставшиеся годы.
   Теперь следовало уходить. Потрясенная Падерина не могла понять, как они
  могли не уберечь Кречетова, как могли снова его потерять. Никакие доводы на
  нее не действовали, ей казалось, что операция бессмысленно провалена. Лишь
  Чон Дин сохранял внешнее спокойствие, кажется, о чем-то догадывающийся, но
  как всегда молчаливый и сдержанный.
   А потом они долго шли к северной границе. И люди Нуруллы, сумевшие
  все-таки взять их след, шли за ними, пытаясь остановить или взять в плен
  хотя бы одного из офицеров. Им приходилось часто останавливаться, ибо у
  людей просто кончался запас человеческих сил, а у Падериной и Чон Дина он
  был не беспредельным.
   И, наконец, у самой границы они попали под минометный огонь, когда
  разъяренные бандиты, увидев, что они уходят, установили сразу два миномета и
  обстреляли весь склон горы, по которому они спускались в небольшую долину,
  за пять километров до границы.
   И здесь наступил предел их везению. Одной из мин их все-таки накрыло. И
  когда встревоженный Асанов поднял голову, он услышал сдавленный крик и, едва
  взглянув на Падерину, отвернулся, ее левая нога была в крови и сквозь
  разорванную кожу отчетливо виднелась сломанная кость. Она не кричала, не
  плакала, только сильно побледнела и почему-то быстро достала свой пистолет,
  поднося его к виску. Асанов, успевший выбить его из рук, дал ей сильную
  пощечину. И только тогда она заплакала.
   А потом Чон Дин, тоже увидевший