т его отменить. Когда мне
  было четырнадцать-пятнадцать лет, я об этом много думал. Мне казалось, это
  ужасно: в один прекрасный день я умру и ничего больше не увижу, ничего не
  услышу, ни с кем не поговорю. Просто усну и никогда не проснусь. Ужасно.
  Потом я понял, что и спать не буду, а провалюсь в какую-то темную бездну.
  Может, поэтому я так боялся засыпать в подростковом возрасте.
   Потом я повзрослел, поступил в институт, начал встречаться с женщинами,
  женился, стал работать. И забыл о приговоре. Замотанный дурацкими
  проблемами, я не вспоминал о приговоре, который выносится всем без
  исключения. Даже когда приходил на кладбище, где хоронили близких или
  знакомых людей, - даже тогда срабатывала какая-то спасительная пружинка,
  заставляющая не отождествлять себя с покойным. Но теперь, когда заболел
  Игорь, я снова вспомнил о своих детских страхах. Если я так боялся смерти,
  зная, что могу умереть лет через пятьдесят-шестьдесят, то что же должен
  чувствовать мой мальчик? Может, он кричит по ночам, может, плачет в подушку?
  Или будит свою мать и отчима, терзает их своими недетскими вопросами?
   Я чуть не выскочил из ванной. Хотел позвонить Игорю, но вспомнил, что
  часы показывают пять утра. Он сейчас наверняка спит, если вообще в состоянии
  спать. Я вышел из ванной комнаты, шлепая босыми ногами по полу. Подошел к
  книжной полке, где стояли мои любимые книги. Почему-то книги меня
  успокаивали, словно