знес Дубов. - Сегодня утром вы
  нам врали о том, что никогда не знали банкира Цфасмана. У нас есть
  доказательство вашей неискренности.
   - Какое доказательство? - Я все еще не понимал, насколько трудное у меня
  положение.
   - Самое убедительное! - закричал Дубов. - Вы позорите вашу службу,
  подполковник Литвинов.
   - Не понимаю, что вообще здесь происходит! - рассвирепел я. Бесстыжие
  люди. Вызвали и несут черт знает что. А если учесть, что все это происходит
  в кабинете человека, который наверняка причастен к преступлению, то
  действительно свихнуться можно.
   - Он не понимает, - Дубов упивался ролью прокурора. А Облонков молчал.
  Смотрел на меня и пока молчал. Очевидно, он начал что-то понимать. Возможно,
  почувствовал, что я знаю о смерти Семена Алексеевича гораздо больше, чем
  говорю. Или просто решил дать возможность для начала покусать меня
  прокурору. Он ведь понимал, что обвинение в убийстве нельзя строить только
  на магнитофонной записи. Тем более искусно препарированной.
   - Что случилось? - спросил я Облонкова.
   - Мы получили из ФСБ копию записи одного разговора. Они вели наблюдение
  за банкиром Цфасманом.
   Я начинал понимать, что произошло. Случилось невероятное. Все разговоры
  банкира записывали сотрудники ФСБ. Я должен был догадаться и не звонить
  Цфасману. Кто-то сообщил о возможной связи Цфасмана и Семена Алексеевича.
  Кто-то узнал, что они разговаривали в день убийства Семена Алексеевича.