деньги, которые нужно было переправлять!
   И сразу пожалел, что сказал. Я стоял, глядя на Облонкова. Дубов
  остановился чуть в стороне. Хозяин кабинета сидел. И наступило молчание.
  Гробовое молчание. Дубов смотрел на потерявшего лицо Облонкова. Тот все
  понял. Понял по моей последней реплике. Даже если он до этого еще
  сомневался, я не позволил ему оставить хоть один шанс на сомнения. Он сразу
  просчитал, кто сообщил Семену Алексеевичу о возможной переправке денег. Я
  видел, как менялось его лицо. Как осознание моего участия пробуждало в нем
  досаду, злость, гнев, ужас. Страх. Вся гамма ощущений читалась на его лице.
  Вернее, в его расширяющихся от ужаса зрачках. Мы смотрели друг другу в
  глаза. И оба сознавали, что знаем степень причастности каждого к убийству
  Семена Алексеевича. Это был момент истины, когда говорить необязательно,
  можно чувствовать состояние сидящего напротив тебя человека.
   Даже Дубов почувствовал неладное. Он повертел головой и неожиданно тихо
  спросил:
   - Вы можете рассказать еще что-нибудь?
   - Нет, - я смотрел в глаза Облонкова, - нет. Я ничего больше не хочу
  сказать.
   - Что будем делать? - спросил Дубов у Облонкова, и тот словно очнулся,
  отдирая свои глаза от моих.
   - Я отстраняю вас от участия в расследовании, - тусклым голосом сказал
  Облонков, уже не глядя на меня. - Можете быть свободны. Соберите свои
  деньги, перед тем как уйдете, - добавил он.
   И мне пришлось еще