зически. И убивать нужно долго и надежно, чтобы он перестал
  дергаться. Я понял, что превращаюсь в кого-то другого - страшного,
  мстительного, безжалостного.
   В лагерях таких называют беспредельщиками. Такие не верят ни в какие
  законы. Ни Божеские, ни человеческие. Даже звери подчиняются каким-то своим
  законам, продиктованным инстинктом, беспредельщики их не знают. Такой
  зверочеловек, решаясь на побег, берет с собой в качестве напарника
  кого-нибудь из лагерных заключенных. Когда же кончается еда, он съедает
  напарника. Но это, пожалуй, лагерные легенды, страшные сказки. Если человек
  становится людоедом, то свидетелей не оставляет. Да и сам он выжить не
  сможет. Срабатывает какой-то механизм - и человек погибает. От шока, от
  ужаса, от ненависти к самому себе.
   И все же беспределыцики есть. Это сукины дети, у которых нет ничего
  святого. Такой готов подставить любимую женщину, готов предать лучшего
  друга, отречься от родных и близких. Или, наоборот, - передрать глотку
  любому за друга, за женщину, за свое дитя. Когда сотрудник прокуратуры
  поднял простыню и я увидел лицо погибшего Виталика, я понял, что становлюсь
  "людоедом".
   Не мог я в этот момент верить в Бога. Если Бог допустил смерть Семена
  Алексеевича и Виталика, которые хотели помочь больному ребенку, значит, он
  был заодно с убийцами. Я понимал, что подобные мысли кощунственны, страшны и
  безумны. Понимал, что нужно успокоиться