тылкой и двумя чашками. Глазенки возбужденно блестели.
   Выпив вместе с девушкой, Спиридонов продолжил расспросы.
   - Родители у тебя работают?
   - Раньше работали, пока завод не закрыли.
   - На что же вы живете?
   - Как на что? Талоны же нам дают. А водки вообще сколько хочешь. Мы хорошо живем. Раньше плохо жили, когда Масюта правил, коммуняка проклятый. Чуть голодом всех не уморил. Правильно сделали, что его укокошили.
   - А теперь кто у вас голова?
   Нежное Люсино личико осветилось вдохновенной улыбкой.
   - Как кто? Монастырский Герасим Андреевич, благодетель наш. Спаси его Христос. Уж он-то в два счета навел порядок... Может, мне все же раздеться? Предки скоро явятся.
   У Спиридонова в башке клинило, как при высоком давлении. Пришлось еще принять чарку. Люся от него не отставала.
   - Скажи, дитя, ты со мной не шутишь? Не вешаешь дяденьке лапшу на уши?
   - В каком смысле?
   Чистый, ясный взгляд без всякого намека на интеллект. У кошки бывают такие глаза, особенно перед грозой.
   - Регистрироваться я должен где?
   - Как где? В центральном бюро эмигрантов. Там вам сразу сделают прививку.
   - В Москву я могу от тебя позвонить?
   - Конечно, можете, - хитрая, всезнающая гримаска. - Только вас не соединят.
   - Почему?
   - Как почему? В Москву звонят по спец-допуску, откуда он у меня.
   - Значит, получается, звонить нельзя, а поехать на телепередачу можно? Что-то тут не вяжется.
   - Можно поехать куда угодно, - терпеливо растолковала Люся. - У нас свободный город. Как вы не понимаете, Геннадий Викторович? У нас никто ничего не запрещает, потому что права человека превыше всего, - в ее голосе неожиданно зазвучали стальные нотки, хотя взгляд по-прежнему безмятежно лучился. - Вам любой ребенок объяснит. Езжай куда хочешь, звони хоть в Нью-Йорк, но, конечно, после особой прививки. Это для нашей же