иция журналиста, которую можно сравнить разве что с чутьем висельника.
   Преодолевая робость, растянулся на подоконнике, как черепаха, достал правой рукой до перекладины пожарной лестницы, оттолкнулся, повис, ударясь коленкой о железную стойку. Потом еще боком приложился. Но это все мелочи. Откуда-то и ловкость взялась. Через минуту твердо стоял на асфальте. Вздохнул с облегчением, но, оказывается, рано.
   Из-за угла дома показались двое мужчин среднего роста и неприятной наружности. Род их занятий выдавали походка и скошенные затылки, а также проникновенно светящиеся глаза.
   - Ишь какой прыткий, - восхитился один. - Прямо акробат.
   - С утра рыщет по городу, - сказал второй, - а мы за ним, за пидором, гоняйся.
   - Господа, тут какое-то недоразумение, - попытался отговориться Спиридонов. - Наверное, вы меня с кем-то спутали.
   - Обезьяна московская, - удивились оба сразу, - а разговаривает.
   После этого он получил удар в солнечное сплетение, который поставил его на колени. Били его недолго и как-то нехотя. Пока он приходил в себя после очередного пинка, покуривали и обменивались репликами.
   - Тучка подозрительная, - говорил один. - Как бы дождик не натянуло к вечеру.
   - Вряд ли, - отвечал другой. - По радио передавали - без осадков.
   Потом кто-нибудь небрежно осаживал его пару раз ботинком по почкам. Спиридонова, как каждого уважающего себя репортера, били в жизни часто, и он отлично понимал, что ему делают профилактическое внушение, а вовсе не хотят убить. На всякий случай после каждого пинка он делал вид, что вырубился. Открыв глаза, нудил одно и то же:
   - За что, братцы? Если деньги нужны, они в правом кармане.
   Вскоре подкатил милицейский рафик. Спиридонова подняли за руки, за ноги и швырнули в салон.
  
  Глава 3
  
   Рашидов оказал ему честь - лично снял показания.
   Он был громоздок, улыбчив, с белыми,