е. Память в полном порядке, весь чудной сегодняшний день, со всеми деталями стоит перед глазами, но строй мыслей поразительно изменился. С удивлением он осознал, что беспричинно улыбается, как младенец поутру. Таких безмятежных пробуждений с ним не случалось, наверное, целый век.
   - Люсенька, - окликнул девушку. - Мы у тебя дома?
   Девушка ему улыбнулась, но вязание не отложила.
   - Ага. Где же еще?
   - Кто там за стенкой шебуршится?
   - Папаня с маманей чай пьют.
   - Чего-то голоса громкие. Ругаются, что ли?
   Люся хихикнула:
   - Ну ты даешь, Геннадий Викторович. Да они песню разучивают. Им завтра на митинге выступать.
   - Вот оно что. - Спиридонов потянулся под пледом, понежился. - А что за митинг?
   - Какая разница. Они же общественники... Выспался?
   - Еще как!.. Кстати, как я здесь очутился? Чего-то у меня тут маленький провал.
   - Пришел, позвонил, как все приходят. - Девушка перестала вязать. - Сказал, поживешь немного... Ты не голодный?
   - Подожди... Я сказал, поживу у тебя? А родители не возражают?
   - Чего им возражать? Ты же прикомандированный.
   За тебя дополнительный паек пойдет... Побаловаться не хочешь?
   - Пока нет... А чайку бы, пожалуй, попил.
   - Тогда вставай.
   Вышли в соседнюю комнату, и Люся познакомила его с родителями, которые очень Спиридонову понравились. От них, как и от Люси, тянуло каким-то необъяснимым умиротворением. Отец, крепкий еще мужчина с невыразительным лицом научного работника, пожал ему руку, спросил:
   - Куревом не богат?
   Спиридонов достал из пиджака смятую пачку "Кэмела", где еще осталось с пяток сигарет.
   - О-о, - удивился отец. - Солидно. Давай одну пока подымим, чтобы на вечер хватило.
   Люсина матушка, цветущая женщина средних лет, с черными, чрезмерно яркими на бледном лице бровями и с безмятежными глазами-незабудками, пригласила