сила за стол, налила Спиридонову в чашку кипятку без заварки.
   Объяснила смущенно:
   - Извините, Гена, и сахарку нет. Нынче талоны не отоваривали.
   - Врет она все, - вступил отец. - Были талоны, да мы их на чекушку выменяли. А чекушку уже выпили, не знали, что гость придет. Я тебе, Гена, оставил бы глоточек. Я нынешнюю молодежь уважаю и приветствую.
   И знаешь, за что?
   - Хотелось бы знать.
   - Посуди сам. Мы оборонку строили, американцам пыль в глаза пускали, и ничего у нас не было, кроме худой обувки. А вы, молодежь, ничего не строили, нигде не работали, зато все у вас есть, чего душа пожелает. Причем наилучшего образца. Как же за это не уважать. Верно, мать?
   Женщина испуганно покосилась на окно, но тут же заулыбалась, расцвела. Махнула рукой на мужа.
   - А-а, кто тебя только слушает, пустобреха. - Покопалась в фартуке и положила на блюдце рядом со Спиридоновым белую сушку в маковой росе. - Покушай, Гена, сушка свежая, бабаевская. Для внучонка берегла, да когда-то он еще явится.
   - Когда Люська родит, тогда и явится, - ликующе прогрохотал папаня.
   У Спиридонова слезы выступили на глаза от умиления. Давно ему не было так хорошо и покойно. Милые, незамысловатые, беззлобные люди. Синий абажур. Прелестная девушка. На всех лицах одинаковое выражение нездешней мудрости и доброты. "Господи милостивый, - подумал Спиридонов. - Какое же счастье подвалило. И за какие заслуги?"
   В незатейливой болтовне скоротали незаметно часок, потом Люся вдруг заспешила:
   - Пойдем, Гена, пойдем скорее, а то корчму закроют.
   Он не стал расспрашивать, какую корчму закроют и почему им надо туда спешить, молча потянулся за ней на улицу. Там было полно народу, будто весь город совершал моцион. Прелестны подмосковные летние вечера, окутанные сиреневой дымкой заката. Есть в них волшебная нота, заставляющая разом забыть о тяготах минувшего