амечает какую-то подозрительную плесень и мешкает, робеет. Не отрава ли? . - ;
   Отодвинулась с горьким вздохом.
   - Что же ты за чурбан такой бесчувственный! - попеняла беззлобно. - Я же вижу, что хочешь. Вон как весь набух. Может, пособить тебе, Егорушка? Может, я у тебя первая?
   - Гляди, Ирина, подгорит жаркое.
   Неподалеку громыхнуло, камень покатился в пропасть.
   Жакин возвращался, нарочно шумел, чтобы не застать их врасплох. Вскоре возник из черных кустов, будто сотканный из вечернего прохладного воздуха. Подошел к костру, высокий, сутулый, легкий, с палкой-посохом в руке.
   Ирина враз засуетилась, подала миски, кружки. Порезала буханку на досточке.
   - Может, с устатку чарку примете, Федор Игнатьевич? - пропела игриво.
   - У тебя есть она, эта чарка?
   - У меня-то нету, а у вас в рюкзаке вроде булькала.
   - Завидный слух у тебя, девушка.
   - Не только слух, Федор Игнатьевич.
   Как обычно при Жакине, она совершенно перестала обращать внимание на Егорку, будто бы он превратился в невидимку. Зато с дедом они пикировались без устали.
   Причем Егорка не всегда понимал, кто из них кого подначивает.
   Жакин, неожиданно поддавшись, откупорил заветную фляжку с ядреной облепиховой настойкой, разлил по трем кружкам.
   - Что ж, под зайчатину не грех и по глоточку.
   Ужинали под чистым небесным сиянием. В два счета опростали котелок. Потом неспешно чаевничали. Гулкая тишина предгорья и сосновая благодать томили сердца несбыточным упованием.
   Ирина прикурила от головешки.
   - Чудо, - потянулась истомно. - Луна, гляньте, как сковородка с яишенкой. Так бы и сидела целый век. Возьмите в служанки, Жакин. Буду вас с Егорушкой обстирывать, пищу готовить.
   - Повариха ты знатная, - согласился Жакин. - Почему не взять. А, Егорка?
   - Вам виднее, Федор Игнатьевич.
   - Правда, придется ножи и топоры