нес с самой своей широкой партийной улыбкой:
   - Не серчай, Герасим Андреевич. Понимаю, опростоволосился я малость. Отъехал не ко времени... Но ты же знаешь, тебя я всегда поддерживал. Гаврилу давно пора было на свалку. Я всем внушал по мере возможности. Не наш он был, чужой. Сволочь, одним словом.
   Монастырский опалил его злым взглядом.
   - Что-то не припомню, милейший. Вроде мы с вами в одном полку не служили?
   Туркин, опытный аппаратчик, не сробел.
   - Брось, Андреич! Я всегда к властям лояльный. За промашку - отслужу вдвойне. Не можешь же ты, в самом деле, во мне сомневаться? Да преданнее меня пса во всем Федулинске нету. Проверь, коли не веришь на слово.
   У Монастырского на лбу взбухла синяя жила, в глазах появилось потустороннее выражение. В эту минуту Туркин заподозрил неладное. Если бы это был не Монастырский, он решил бы, что перед ним наркоман.
   - Проверить? - зловеще переспросил мэр. - А где ты, засранец, был пятнадцатого июля? Думаешь, не знаю? Все знаю, не надейся. О чем вы с Масютой сговаривались у Бешкетова на даче?
   Туркин оторопел. Он не помнил никакого Бешкетова, а пятнадцатого июля аккурат пересекал на "Боинге" воздушное пространство над Атлантикой.
   - Что с вами, Герасим Андреевич? - проблеял в испуге. - Какой Бешкетов? Какие сговоры? Я же целый месяц в круизе был. Хоть у жены спросите.
   - Ах, в круизе?! Вот там и оставайся, недоносок коммунячий, - отрубил Монастырский и указал рукой на дверь. - Понадобишься, вызову. Пока сиди тихо, без всякого шороху.
   На полусогнутых Туркин сунулся с подарками, положил на стол:
   - Примите, ради Христа! От чистого сердца, - но взбесившийся Гека схватил византийскую шкатулку и со всей силы запустил ему в голову. Еле бедолага уклонился.
   - Вон! Я кому сказал - вон!
   С того дня началась у Туркина мания преследования.
   Мысль о том, что его готовят