дельно нисколько. Но зарплату повысили. У меня теперь около восьмисот рублей в месяц выходит.
   - Под идиотку работаешь? Что ж, этого следовало ожидать... Ну а если, допустим, я лично буду платить тебе по сто долларов за смену? Как на это посмотришь?
   - Что вы, Глеб Михайлович! Зачем мне такие деньги?
   - Не зачем, а за что. Но это после... Так ты согласна?
   Анечка давно взяла себе за правило ничем не раздражать больных понапрасну, не говоря уж о тех, что с пистолем.
   - Согласна, Глеб Михайлович... Не хотите ли чаю?
   - Налей-ка рюмку водки... Вон там, в баре.
   Анечка подала рюмку на жостовском подносе.
   - Ну-ка, отпей глоток! - Туркин смотрел на нее с таким проницательно-счастливым выражением, будто наконец-то переиграл в какой-то одному ему ведомой игре. Анечка послушно пригубила, поморщилась.
   - Горькая какая!
   Он немного подождал результата пробы, с удивлением заметил:
   - Надо же... Впрочем, возможно, на тебя яд не действует. Вас же по-всякому натаскивают, - и после еще некоторого раздумья осушил рюмку.
   Ей было жалко пожилого, измученного подозрениями миллионера, от которого веяло загробной жутью. Она вовсе не считала его сумасшедшим. Скорее всего ему действительно есть чего бояться. Она работала в таком месте, где смерть, страх, безумие и душевная смута соседствовали сплошь и рядом, и все это называлось болезнью. Но она знала людей, которые силой духа возвышались над своей слабостью и чья снисходительная беспечность к собственным страданиям приводила ее в восхищение. Но тут иное.
   Между нею и Туркиным лежала пропасть, которую не только перешагнуть, заглянуть в нее страшно. Почему так было, она не знала, но безошибочно это чувствовала...
   Старичок Никодимов в первый же день напустил на нее порчу. Он это проделывал со всеми медсестрами, ее предупреждали. Сменщица Зина Репина, уж на что сама ведьма,