ый огонь. Такой уж я уродилась.
   Леня скривился в чудной усмешке. Серые глаза заволокло туманом.
   - Первый раз такое слышу. Светлый огонь в очаге.
   Может, ты и впрямь ненормальная, Анька?
   - Нормальная, - уверила Анечка. - Нормальнее не бывает.
   Между тем тоска по Егорке донимала ее все пуще, и, когда стала нестерпимой, она опять собралась к Тарасовне.
   Словно бес толкнул в бок, а ведь чувствовала, не надо идти.
   По дороге купила три пунцовые гвоздики, чтобы уважить будущую свекровь, и тут ей явилось грозное предзнаменование. Загляделась на какую-то витрину, споткнулась на ровном месте, выронила букет, и гвоздики разбились об асфальт, точно стеклянные. Лепестки разбросало по земле кровяными каплями. С ужасом подняла с земли три голые веточки.
   Вернуться бы домой, но нет, пошла дальше.
   Тарасовна ей обрадовалась, как родной. В кабинете она была не одна, со старшим сыном Иваном. У Ивана те же черты, что у Егорки, но выточенные не нежным, любовным резцом, а вырубленные грубым мужицким топором. И в плечах Иван - косая сажень, и ростом под потолок. По сравнению с изящным Егоркой - богатырь.
   Тарасовна представила ему Анечку:
   - Изволь любить и жаловать, Егорушкина невеста.
   Анечка зарделась от радости и поклонилась каким-то несуразньм, киношным поклоном. Но старший брат Егорки еле взглянул на нее.
   - Ладно, мать, я пошел. После договорим.
   - Не о чем договаривать. С меня они лишней копейки не получат. Так и передай.
   Иван покосился на Анечку, злой, раздраженный.
   - Зачем так, мать? У них нынче сила. Придавят, не пикнем. Об нас с Захаркой подумай.
   Тарасовна обернулась к Анечке:
   - Погляди, детка, каких славных сыночков вырастила. Обоим за тридцать, а все к мамочке тянутся. Без мамочки ни шагу. Упасть боятся.
   Иван Жемчужников люто сверкнул глазами" фыркнул и, не прощаясь, покинул