нче не осталось и помину. Тот день, когда они сцепились в третий раз, запомнили не только они сами, но и многие окрестные жители. С раннего вечера до полной темноты они месили и уродовали друг дружку так, что перепахали половину двора и развалили сараюшку контуженого инвалида дядьки Митька, которому впоследствии дали откупного по двести червонцев с брата. Наряд милиции попытался разнять озверевших драчунов, но отступил и лишь издали с любопытством наблюдал, чем кончится неслыханное кровопролитие. После войны люди были милосерднее, чем сейчас, но тоже старались по возможности не вмешиваться в чужие разборки.
   Обессиленные, окровавленные, полузадушенные, с незаживающими ранами юные богатыри пытались дотянуться друг до друга когтями. Мышкин даже умудрился харкнуть кровью татарину в глаз - и тут вдруг между ними возникла тишина, сверкнувшая, подобно озарению. Равиль улыбнулся умирающему, втоптанному в песок другану.
   - Может, хватит, Сапожок? Вон люди собрались, как в кино, а денег не платят.
   - Не я начал, - ответил Мышкин измордованному брату, - Но ты прав. Похоже, мы квиты. По одному разу подохли, зачем повторять.
   Мышкин уже был известен своей рассудительностью от Зацепы до Балчуга.
   В камере, где вместе просидели по пятнадцать суток, заново побратались и остались верны клятве навсегда.
   Но при встрече обязательно вспоминали о страшных обидах.
   После первой стопки, прожевав соленое яблоко, Равиль попенял:
   - Гляди, Сапожок, ты мне в рожу плюнул, унизил, а бельмо у тебя, не у меня. В этом и есть справедливая рука провидения.
   - Пусть так, - согласился Мышкин. - Но сейчас хотелось о другом потолковать.
   - Спешишь, что ли?
   - Спешить некуда, счетчик включен.
   Равиль огорчился. В кои-то веки радость, дождался побратима, можно выпить с культурным, обаятельным человеком, а он опять куда-то бежит. Чтобы его отвлечь,