ечь, Мышкин поинтересовался:
   - Как дом сберег, хан? Много заплатил?
   Равиль скушал кусочек сыра, задымил сигаретой. На друга смотрел покровительственно.
   - Забавный случай, Сапожок. Эти крысы рыночные, хоть с виду наглые, любой копейке рады до смерти. В ихнем муниципале двоим, сунул по пять кусков, и на тебе - поправка в проекте реконструкции. Этот дом отныне архитектурный памятник, под охраной государства. Так-то!
   Хочу после смерти казанской братве завещать... Так чего тебе надо от старого татарина? Говори.
   Мышкин покосился в угол, где на коврике со стакашкой в руке скромно расположилась Роза Васильевна.
   Оттуда ни звука не донеслось, хотя они уже добивали первую бутылку. Дама только глазами пучилась, как сова.
   - Ее не опасайся. Кремень-баба. Закаленная на спирту.
   - Ксиву новую, хорошо бы натуральную, - сказал Мышкин. - Пушечку, хорошо бы "стечкина". Наличкой я не богат, тысчонок десять не помешают. Дальше видно будет.
   Равиль щелкнул пальцами, и Роза Васильевна вспорхнула с коврика, как большая, темная птица. На столе нарисовались непочатая бутылка и свежая закусь. На сей раз - семга, располосованная на крупные, розовые ломти, и буханка орловского.
   - Это в наших возможностях, - важно заметил Равиль. - С ксивой немного трудно. Денька два придется потерпеть. И что такого, да? Посидим здесь в укрытии, молодость помянем.
   - Сегодня к вечеру, - сказал Мышкин. - Время не ждет.
   Равиль надулся, бугристые щеки залоснились, и озорной взгляд потух.
   - Ты же знаешь, Сапожок, я днем из дома никуда, Разве что Роза Васильевна проводит.
   Женщина, успевшая вернуться на коврик с, новым стаканом, хмуро отозвалась:
   - Еще чего! Не пойду я с ним, раз он дерется.
   - Роза Васильевна, примите глубочайшие извинения, - Мышкин говорил проникновенно и без тени иронии. - Кабы я знал, что вы Равилю племянница,